Своеобразное равновесие песенного и танцевального начала наблюдается в номере десятом ор. 33. Гибкий распев мелодии как бы парит над чеканным, «скандированным» вальсовым сопровождением. Лишь в некоторых заключительных оборотах (такты 7, 11, 23) преимущество остается за танцевальностью. В целом же вальсовость настолько насыщается лирической проникновенностью, что становится руслом выразительнейшей психологической характеристики.

Вместе с тем опора на жанр выполняет здесь роль, в какой-то степени аналогичную тем элементам изобразительности, которые воссоздают «обстоятельства действия» в фортепианных сопровождениях песен Шуберта. Невольно возникает сравнение с мазурками Шопена, который, имея в виду объективный подтекст своих лирических миниатюр, именовал их «образками», то есть «картинками».

Очевидно, традиция подобной, отнюдь не изобразительной в своей сущности «картинности», восходящей к танцу и, в частности, к вальсу, была подхвачена наследниками Шуберта и привела к широкому и глубокому претворению опыта бытового музицирования в рамках замысла, далеко выходящего за пределы прикладного искусства.

Насколько интенсивным — длящимся и настойчивым, даже навязчивым по смыслу — может стать неоднократный повтор одного интервала, свидетельствует пятнадцатый из «Немецких танцев» ор. 33.

Остинатность мелодического оборота придает ему характер напряженного зова. Напряженность его усиливается с появлением во втором разделе подголоска. Разрядка наступает в момент кульминации, устанавливающей примат движения жеста.